153

Умяров для журнала «12 Крайностей». Рассказ. Чистая.

153

 

Трамвай. Я вышел за одну остановку. Мне захотелось пройти мимо Пятака. Раньше делать это вечерами было опасно.

Пятак – это типовое двухэтажное здание красного цвета, советский универсам. Такие стоят в любом квартале Петербурга постройки второй половины 70-х.

Пятак, мимо которого сейчас шёл я, был известен далеко за пределами юго-западной части Петербурга. Известность ему принесли невероятные залежи героина и таблеток. Они совсем как русская нефть: должны были вот-вот кончиться из-за грубой системы добычи и отсутствия достойного соцпакета у рабочих, но умудрились пережить все перерабатывающие предприятия в округе.

Сейчас, как и тогда, Пятак умещает в себе шиномонтаж, рюмочную, магазин с продуктами питания, два ночных клуба, прачечную, кафе-кондитерскую, парикмахерскую, аптеку, старый кинотеатр и кафе-бар «Родничок». Кинотеатр славится тем, что однажды там был я и концерт группы Кармен. В разные дни.

Всю эту роскошь вершит ожерелье из торговых павильонов. В них эволюционировали ларьки и две школы. Раньше одна школа была для богатых, а вторая для бедных. Сегодня благодаря автокредитам всё смешалось.

* * *

Петергофское шоссе уходило за горизонт и всё еще оставалось самой освещённой улицей квартала с южными тенями от возмужавших вместе со мной деревьев по обочине. Я остановился и заметил новую неоновую вывеску. Яркая стрелка под надписью Bar Free On манила вглубь Пятака. Закутавшись в воротник пиджака, я преодолел пять широких ступеней вслед первому в истории Юго-Запада приличному шрифту на стене.

В бар не пустили. Сказали, что мне это ни к чему. Я пытался возразить. Говорил, что местный. Что ещё каких-то 20 лет назад в соседнем подвале разорился небольшой спиртовой завод моего отца. Предприятие, между прочим, подпольное. Намекал и на принадлежность к криминальной среде; потом намекнул на принадлежность к среде полицейской (то по сути своей отличается мало). Впустую. Внутри тоже было пусто. Кого-то явно ждали. Не меня.

Я пробил Пятак насквозь и оказался во дворе у родной парадной. Перед парадной вырос Кремль, вернее, детская площадка для игр в форме московского Кремля. Два месяца назад мама сообщила мне об этом радостном событии по телефону. Кремль детям подарила известная русская супермодель из Лондона. Для чего Петербургу Кремль, пусть и на самом краю, я так и не понял. Раньше на его месте была паутинка. А сегодня паутинка сохранилась только на моем локте.

Слева от Кремля расположилась соседка моих родителей с восьмого этажа. Она настойчиво объясняла англоговорящей девушке азиатской наружности детали местного быта. На русском языке. Надежда Ивановна недавно увлеклась каучсерфингом и теперь открывает Юго-Запад для всего мира. Об этом мне также сообщила мама по телефону.

Я поздоровался со всеми участниками событий. Даже с дядей Серёжой-таксистом, жителем первого этажа. Как и полагается жителям первых этажей, скамейку он воспринимал в качестве личного балкона. Вёл себя соответственно. Спал. За Дядей Серёжей значилось 55 лет. Он был пьян и, похоже, давно. Это бросалось в глаза. Мы не виделись с ним около пяти лет. Я присел рядом. Он спал без опоры, как пуфик с пенопластовыми шариками внутри. Может, помер, – огляделся я.

* * *

Наш дом был немного моложе, чем дядя Серёжа, и старше, чем я. Десять лет в обе стороны. Отличался жёлтым цветом. Жёлтый цвет был тем немногим, что объединяло этот дом с остальным Петербургом.

Фактически к Петербургу он имел мало отношения и олицетворял собой Ленинград семидесятых, cформировав одно из ребер юго-западной окраины.

До того, как переехать жить на улицу Петергофское шоссе дом пять корпус один, дядя Серёжа успел родиться и возмужать на набережной реки Карповки. В неброской, но своей однокомнатной квартире. Мой отец – там же, но в другой квартире. Зимой они вместе заливали лёд в своем небольшом дворике и играли в хоккей с другими советскими детьми. Клюшки загибали вручную над конфоркой, по-канадски. За это на них ругались матери. Парни тратили газ. Тратить газ внутри нашей страны тогда не поощрялось. Не поощряется и сейчас.

Улучшение жилищных условий и последующий переезд с набережной реки Карповки на набережную Дудергофского канала стали неприятным сюрпризом для всех. Предложено было выбрать из трёх вариантов. В двух в центре жить было невозможно. Они представляли собой переделанный в квартиру коридор. В случае отказа от улучшения условий, их вам ухудшали.

* * *

Моя бабушка была простым человеком из деревни, работала дворником; за это квартиру и получила. Кто жил здесь до нее, она не знала. Где они оказались после того, как въехала она – догадывалась, но предпочитала об этом не думать.

После переезда бабушка взяла привычку плакать дни напролет, то ли скучая по богемной Коломне, то ли по магазинам шаговой доступности. Вскоре построили Пятак, и жизнь бабушки наладилась. В тридцати минутах трамваем располагался Ленинградский Электромеханический завод (ЛЭМЗ). Туда на службу и поступила.

Отец тоже скучал. Скучал по Прибалтийской, «Сайгону» и девицам. Немного позже, после непродолжительного полового акта в каюте баркаса под Литейным мостом, в любви и согласии, зачали меня. С тех пор отец не скучает.

Ещё немного позже развалился Союз Советских Социалистических Республик. Мне на радость, ему на горе. Мама пошла в ближайшую поликлинику делать людям вставные зубы. Отец какое-то время ходил в море, а потом стал предпринимателем. Организовал пункт приёма пустой посуды, производство, розлив и реализацию ликеро-водочной продукции. Все дело разместилось на территории Пятака.

Бутлегером он оказался неудачливым, но трогательным. Его любили полицейские, бандиты и алкоголики. Спирт был прекрасного качества. Водка его производства непродолжительное время успешно конкурировала с ведущими брендами. Слишком успешно. Так началось мое счастливое детство.

* * *

Вспоминая детство, в минуте от родного дома я чувствовал себя самым счастливым человеком на скамейке. Возможно, в мире.

— Ромка, ты ж в Москву переехал, — дядя Серёжа-таксист подал голос. Тем самым он подтвердил, что жив, и напомнил мне о необходимости подниматься в квартиру к родителям. Ждут.

— Переехал. Узнали?

— Как не узнать. С Ромкой, отцом твоим, одно лицо. Как там в столице?

— Так же, только народу больше. Не знаю. Я и здесь, и там со странными людьми общаюсь, – по ним нельзя судить.

— Это да. — без знания дела согласился дядя Серёжа-таксист. — А высотку на Баррикадной знаешь?

— Бывал.

— И я бывал. Скажи отцу, пусть спустится. Жду его с утра.

— Скажу.

— Один хрен не спустится.

С дядей Серёжей-таксистом мы никогда раньше не говорили дольше трех минут. Сергей Иванович Гуромин, так его звали. Раньше работал таксистом. Отсюда и прозвище. Тогда во дворе было не так много машин. Покупались они за наличные деньги без рассрочек, выглядели по-разному.

У Иваныча была чёрная «Волга». «Волга» эта всегда блестела в укор грязному «Москвичу» моего отца. Так считала моя бабушка. Вилларибо и Виллабаджо.

Никто в доме тогда не мог позволить себе тарифы Сергея Ивановича. Детям говорили, что возил Иваныч какого-то важного военного. На самом деле, проституток. Семья его жила неплохо, всячески подтверждая опасения соседей на этот счет. Иваныч был первым человеком в парадной, у которого появилась железная дверь.

Железная дверь в то время воспевалась как надежная защита от квартирных воров, которые не считали нужным особенно скрываться и периодически превращались в разбойников. Привычки не закрывать двери в квартиру в то время ещё не было. Нет и сейчас.

За месяц до того, как Сергей Иванович поставил железную дверь, дважды за неделю обокрали квартиру 238 на седьмом этаже. В перерыве между кражами хозяйка квартиры заявила: «Снаряд в одну воронку дважды не падает». Упал трижды: у дяди Серёжи обстоятельства были иными.

* * *

В тот день я шёл с тренировки. Через два дня должна была состояться игра на первенство города по футболу среди детско-юношеских коллективов. Мне явно не светило место в составе. Подступы к парадной были захламлены мебелью и суетящимися друзьями Серёги. Все ждали грузовой автомобиль. Я пнул мешок. Cергей был тезкой дяди Серёжи-таксиста и единственным сыном по совместительству. Я обратился к виновнику мероприятия.

— Cерёга, что за дела?

— Как ты со старшими разговариваешь?

— Ты героинщик, а не старший.

— Шел бы. Не видишь, переезжаем мы со стариками! — Серёга явно был не в своей тарелке. Обычно в ответ он угрожал расправой.

— Так бы и сказал. Хорошо дожить на новом месте.

Вынесли кухонный стол.

Вечером в нашу дверь постучалась заплаканная мать Сергея. Мои родители начали её утешать. Усердно и честно говорили, что на новом месте тоже будут хорошие соседи. Таксист все сутки работал и о случившемся узнал к утру. Не нашёл возможности проверить сообщения на пейджере.

Выяснилось, что переехал только Серёга, и то не дальше рынка «Юнона», где и выменял на наркотик весь отчий скарб. В квартире остались только обои. Их Серёга с друзьями тоже пытался скрутить, но лишь попортил.

На следующий день рабочие монтировали железную дверь, а менты делали вид, что пытаются найти и вернуть похищенное.

Через неделю вернули. Кухонный стол. И всё.

* * *

Героин был тем немногим, что объединило дом номер пять корпус один по Петергофскому шоссе, дядю Серёжу-таксиста, Ленинград, жёлтый цвет и остальной Петербург в 90-е годы двадцатого века. Героин сделал то, что не удалось Романовым и большевикам. Он сделал город однородным. Невский проспект стал равен проспекту Ветеранов. В каждой парадной чесались и не мёрзли в легких куртках зимой молодые люди. Весь поток философского факультета носил в правом кармане жгут.

В доме героин продавали цыгане из шестой парадной или сами наркоманы. Цыгане торговали из квартиры на первом этаже через зарешёченное окно. Очередь к ним в лавку выстраивалась значительно длинней, чем за молоком. Бывало, и я заходил к ним в гости. Играл в приставку с младшим членом семейства. Позже, когда спрос на наркотик по причине смерти основной части клиентуры упал до близкого к нулю значения, цыган посадили. Всех. Младшего за попытку дать взятку. Милиционер взял сверток с деньгами, покрутил его в руках, извинился и пригласил понятых.

Для тех, кому докучала соседняя очередь, торговал Вадик с четвертого этажа нашей парадной. Мама Вадика числилась партнером моего отца по ликёро-водочному предприятию. Торговать Вадику из дома запрещала. Медленный магазин переехал на лестницу, ближе к мусоропроводу. Работал, правда, нерегулярно, так как, в отличие от цыган, Вадик ставился и сам. Позже мама в край сколовшегося предпринимателя во имя светлого будущего сына погубила свечной заводик моего отца.

До героина Вадим возглавлял брейк-данс команду Юго-Запада и сутками крутился на голове в соседнем доме-точке. Там жил мой одноклассник, сын театрального костюмера. В один из дней в его парадной перестала играть музыка, а оргалит из танцплощадки превратился в один большой матрац героинового сквота. Вадик с друзьями приторчал.

* * *

В те времена футбольные бутсы носили чёрный цвет, а на третьем этаже, аккурат под Вадиком, жил мой ровесник Саша. У Саши был невменяемый отец. Саша «вышел» ростом. В мать. Уже к двенадцати годам он превосходил отца на шесть с половиной сантиметров в холке и не любил спорт. Возможно, из-за того, что болел за «Спартак». Отец Саши ненавидел своего сына. Мы виделись каждое утро. Перед школой я бегал вокруг Дудергофского канала. Бегал и Саша. А за ним на велосипеде ехал отец. В глупой вязаной шапке, со свистком и секундомером. Бегать – это было совершенно не Сашино призвание. Он громко сопел и бил плоской стопой о землю. Его голова стремилась к финишу и всегда обгоняла пятки на целый метр.

Через некоторое время по дороге на ледяную горку Сашу сбила машина. За рулем находился наш Вадим. Автомобиль он угнал. Это была черная «Волга» дяди Серёжи-таксиста с первого этажа.

Cаша перестал бегать и позже женился. Так я узнал, что счастливые совпадения – это величайшее изобретение Бога. Сегодня Саша в счастливом браке. Вадим и его жена мертвы. Оставили на попечение бабушкам почему-то здорового мальчика. Мальчик, говорят, очень похож на отца.

На совете парадной было принято решение подать заявление об угоне и таким образом изолировать Вадика от общества и героина. Все очень жалели мать Вадика и почему-то совсем не жалели его отца. Считалось, что он был плохим человеком. Cаша перебегал дорогу в неположенном месте, и по этой части претензий к Вадику не числилось.

* * *

Я преодолел пять этажей и заметил, что кто-то стер выжженную спичками свастику на белом потолке лифта. Дверь в мою квартиру была открыта. На пороге мама что-то обсуждала с соседом с девятого этажа. Звали его Владимир – до сих пор зависимый от героина мужчина приятной наружности. Самый приличный человек во дворе, он вместе с воспитательницей нашего детского сада числился интеллигенцией.

Cейчас ему немного за пятьдесят, и с ним не боятся оставлять детей. Всегда опрятный и аккуратно остриженный, с удивительно (для его хобби) здоровой кожей лица и живыми глазами. Владимир обращался ко всем на «вы» и никогда ничего не крал у себя или других жителей квартала.

Владимир, в отличие от бедняг вроде Серёги и Вадика, был личностью цельной. Ходил в секонд-хенд. Наряжался в джинсы Levi’s, клетчатые рубашки и белые кроссовки, ясно излагал и крал на заказ парфюм в крупных сетевых магазинах. За это был любим всеми женщинами двора и прозван Парфюмером. Парфюмером его прозвал мой отец. Прижилось.

Каждую осень Владимир сидел в тюрьме полгода или год. После чего всегда возвращался полным сил и приступал к плановому обходу сложившейся годами клиентской базы.

Лето кончилось, а это означало: пожилая матушка Парфюмера вернулась с дачи; очередные азиаты, которых Владимир заселял на время отсутствия матушки в свою комнату, с целью извлечения дополнительного дохода и ежедневной плошки плова, съехали; у ментов вновь горит план, и наш друг – первый на очередь. Мне стало немного жаль Парфюмера. Страдающие парфюмерные сети я не жалел совсем.

— Значит, Ромке – Dior, тебе – Chanel, младшей – тоже Chanel. А тебе что? — Владимир резко обернулся ко мне, так, будто мое пятилетнее отсутствие было нормой. Мама только сейчас заметила сына.

— Armani Acqua di Gio, — выпалил я, как на экзамене.

* * *

Отец приветствовал меня из кухни. Он сидел на своем месте, лицом к маленькому телевизору и спиной к окну. Телевизор специально висел над столом. Я поцеловал маму. Она меня обняла.

— Пап, пока не забыл. Таксист просил тебя спуститься.

— Не ходи, — мама отстранилась от меня и сделала строгий шаг к отцу.

— Я не могу не пойти, —  стал оправдываться отец.

— Он неделю уже пьет, нечего тебе с ним.

— И еще неделю будет.

— Пусть Миша идет.

— Миша занят, ты же знаешь его.

За стеной шумела дрель. У дяди Мишы было только одно хобби. Он сверлил дырки в стене на протяжении последних тридцати лет.

— Кроме тебя больше некому? — не сдалась мама.

— Нет. Ты же знаешь.

— Мама, я сейчас поем и пойду за ними присмотрю, — успокоил я. Тем более мне стало любопытно, что сейчас  творится в кафе-баре «Родничок», в котором я не был со школьной скамьи.

— Ладно, Ром, иди, только я тебя прошу…

— А мне можно?

— А тебе нет.

Мама улыбнулась. Отец накинул ветровку и, довольный, влез в мятые кроссовки. Я вспомнил, что подарил их ему перед самым отъездом.

— Мама, что случилось с таксистом?

— Тётя Лена умерла.

— Выходит, никого у него не осталось больше?

— Выходит, так.

— А с «Волгой» что?

— Чистая. Она всегда чистая. Садитесь есть, Роман Романыч.

152

 

Leave A Comment

You must be logged in to post a comment.